«Теллурия» как энциклопедия русской речи

Критик: 
Лев Данилкин

Лев Данилкин одним из первых прочитал новый роман Владимира Сорокина — и обнаружил в нем полное собрание языков, на которых разговаривает в 2013 году русская литература.

«Теллурия» полностью соответствует общепринятому представлению о том, как должен выглядеть «новый роман Сорокина»: во-первых, это не роман, во-вторых, автор делает то, что у него лучше всего получается, — смешит; так, как умеет делать только он, — «по-сорокински», как в старые времена.

Описано там некое не слишком отдаленное — сдвиньтесь по временной шкале чуть правее «Дня опричника» и остановитесь где-то между «Сахарным Кремлем» и «Метелью» — будущее. Старшее поколение еще вспоминает исторический полет Путина со стерхами — но скорее как миф, чем как факт. Проект «Крепость Россия» развалился — буквально (кое-где видны остатки Великой русской стены). Россия распалась на множество самостоятельных стран; не лучше обстоят дела и в раздробленной «ваххабитским молотом» Европе. Новое то есть Средневековье: островки (комически) высокой культуры тонут в океане варварства; существа, населяющие Евразию, мутировали и физически, и интеллектуально; всеобщей валютой — и приоритетом — стали теллуровые клинья-гвозди: с традиционными наркотиками теллур соотносится как атомное оружие с обычным огнестрелом.

Роман «Теллурия» поделен на 50 глав, не связанных общими героями и сюжетом
Фотография: Алексей Калабин

«Теллурия» — антиутопия, однако не алармистская, а сатирическая: установленное в будущем зеркало, в котором гротескно отразились-то есть получили политическое воплощение — фобии, мании и идефиксы нашей эпохи: тоталитаризм, китаизация, сталинщина, исламизация, биотерроризм и т. п. Гротескно — однако без кормак-маккартиевской жути; еще в «Опричнике» Сорокин предсказывал — «будет ничего», и теперь ясно, что это «ничего» следует трактовать не столько как Nichts, сколько как «неплохо», «ниче так»: «Взгляните на наш евроазиатский континент: после краха идеологических, геополитических и технологических утопий он погрузился наконец в благословенное просвещенное средневековье. Мир стал человеческого размера. Нации обрели себя. Человек перестал быть суммой технологий. Массовое производство доживает последние годы. Нет двух одинаковых гвоздей, которые мы забиваем в головы человечеству. Люди снова обрели чувство вещи, стали есть здоровую пищу, пересели на лошадей. Генная инженерия помогает человеку почувствовать свой истинный размер. Человек вернул себе веру в трансцендентальное. Вернул чувство времени. Мы больше никуда не торопимся. А главное — мы понимаем, что на Земле не может быть технологического рая. И вообще — рая, Земля дана нам как остров преодоления, и каждый выбирает — что и как преодолевать и как. Сам!»

Фантастический концепт «распада России» оказался для Сорокина крайне продуктивным — и не только как для сатирика: дело в том, что политическая изоляция карликовых, каждое со своим норовом, государств будущего привела к созданию лингвистических эндемиков. В условной Москве доминирует один дискурс («затеплила новостной пузырь»), на Урале — другой, в Рязани — третий и т. д. Грубо говоря, каждая земля сошла с ума по-своему в стремлении дистанцироваться от других и подчеркнуть свою политическую уникальность — а когда под этим «нынешним» сумасшествием обнажаются более архаические (фольклорные, советские, интеллигентские и т. п.) культурные и стилистические пласты, возникает своего рода турбина, вырабатывающая комический эффект. И это, конечно, клондайк для Сорокина, с его гипертрофированным языковым слухом и талантом воспроизводить — вагонами — тончайшие нюансы речевых практик. Ведь Сорокин всегда был по сути артист-трансформатор, которому затем, задним числом, филологические халдеи приписывали самые амбициозные интенции — от террора, направленного против отдельных деятелей классической русской литературы, до испепеления языковой коммуникации вообще. Великий он писатель или имитатор — это вопрос иерархии; факт тот, что голова Сорокина есть аномальная зона, в которой гротескным образом смешались и языки, и литературно-языковые традиции (дискурсы); собственно, он и есть живая Вавилонская башня.

«Теллурия» — жанровая кадриль; здесь нет сквозного сюжета; «фрагменты с «я»-рассказчиками чередуются с кусками «от автора» — хотя ясно, конечно, что и там и там персонажи — подставныелица: Сорокина совершенно не интересуют характеры, только речь и — шире — тип лингвистического сознания, генерируемого этими фантомными фигурами. Он штампует все новых и новых големов — в «Теллурии» анекдотически много глав, и любую из них можно механически удалить или переставить в другое место; если бы Сорокин был курицей, он писал бы этот «роман» даже после того, как ему отрубили бы голову. Примерно четверть «Теллурии», кстати, отдана под описания ритуалов вбивания гвоздей в голову; Сорокин давно понял, что сцены «порчи» человеческого тела — распилы, разрезы, трепанации, втыкания и вбивания — моментально «створаживают» любой литературный жанр.

Воздух. Афиша, 17 октября 2013