5

Автор: 
Владимир Сорокин
Назв_Произв: 
Норма
Копирайт: 
© Владимир Сорокин, 1979-1983

Леха накрыл ладонью звонок.

— Кто? — осторожно спросили за дверью.

— Клав, открой. — Леха оперся о косяки, но руки съехали вниз, он ткнулся головой в дверь и закачался, сохраняя равновесие.

— Нажрался гад... первый час уже... не открою... господи...

Клавин голос удалился.

— Да чо, чо ты, Клав. — Леха взялся за ручку. — Эт я... ну, Лешка... чо ты.

За дверью не отзывались.

Леха откачнулся, хлопнул по звонку.

— Клав! Ну хватит. Чо ты. Клав. Чо ты... открой...

Дверь молчала.

— Открой, кому сказал! — Леха стукнул кулаком под номер. — Открывай! Слышишь?

— Слышишь? Клавк!

— Открой! Слышишь!

— Слышь! Клавка!

— Открой! Клавка!

— Слышь! Клав!

— Клав! Клав! Клав!

Его голос гулко разносился по подъезду.

Клава не отзывалась.

Леха долго, с перерывами, звонил.

Потом замолотил по двери:

— Открой, сука! Открой! Открывай, блядь хуева!!

— Я тебе говорю! Открой!

— Открой! Клавка! Не дури!

— Открой! Открывай, ёп твою!

— Клавка! Открой! Слышь!

— Открой! Убью, сука!!

Он отошел, чтобы разбежаться, но ноги, наткнувшись на ступеньки, подломились. Леха плюхнулся на ступеньку.

— Ой, бля...

Соседняя дверь приотворилась, в щели мелькнуло лицо и скрылось.

Леха встал, шатаясь, подбрел к двери и пнул ее ногой:

— Открой, говорю!

— Открой, Клава!

— Открой, говорю!

— Слышь! Открой!

Он пинал дверь, еле сохраняя равновесие.

Потом сел на коврик:

— Открой... слышишь... ну, Клав...

— Слышишь... слышишь...

— Клав... открой...

— Клав... ну, что ты...

— Клав... Клавка...

— Клав... открой... открой.... открывай, сука!!!

Поднялся, пачкая руки о беленый косяк, отошел и кинулся на дверь.

— Убью, бля! Убью, сука! Открыва-а-а-ай!!!

Клава открыла часа через полтора. Леха спал, скорчившись перед дверью. Клава втащила его в темный коридор, закрыла дверь и, подхватив под мышки, поволокла в комнату.

— Господи... опять нажрался... господи... ой, как же... господи... сволочь... сил моих нет...

Стянула с него грязные ботинки, отнесла в коридор. Вернулась, вывалила Леху из пальто. Зазвенела посыпавшаяся мелочь. Клава обшарила пальто, вытащила несколько скомканных бумажек, во внутреннем кармане нащупала мягкое, упакованное в хрустящий целлофан:

— О, господи... норма... господи...

Она положила норму на стол. Деньги убрала в шкаф под стопку белья.

Леха пробормотал что-то, заворочался.

Клава сняла с него заляпанные грязью брюки, пиджак, рубашку. Втянула на кровать, перевернула на спину, накрыла одеялом. Подошла к сопящему на кушетке Вовке, поправила выбившуюся простыню. Зевнула, сняла халат и легла рядом с мужем.

Леха проснулся в шестом часу, встал, шатаясь, добрел до туалета. Неряшливо помочившись, открыл кран, припал к струе обсохшими губами. Долго пил. Потом сунул под струю голову, фыркнул и, роняя капли, пошел обратно. Сел на кровать. Потряс головой.

Клава приподнялась:

— Леш... ты? Слышь, там норма-то... ведь не съел вчера...

— Норма?

— Ага. В кармане была. В пальте. На столе там.

— Чево?

— Норма! Норма! Чево! — зашипела жена. — Норму не съел ведь!

— Как не съел?

— Так! Вон на столе лежит!

Леха встал, нащупал на столе пакетик.

— Ёп твою... а как же... чего ж я не съел-то...

— Нажрался, вот и не съел. Жуй давай — да ложись! В семь вставать.

Леха отупело вертел в руках пакетик. Горящий за окном фонарь дробился на складках целлофана.

Леха сел на кровать, разорвал пакетик, стал жевать норму.

— С кем выжирали-то? — спросила Клава. — С Федькой, што ль? А?

— Не твое дело... — Худые скулы Лехи вяло двигались.

— Конечно, не мое. А брюки твои засранные чистить, да ботинки, да ждать, не случилось ли чего...

— Ладно. Заткнись. Спи.

— Сам заткнись. Алкоголик...

Клава отвернулась к стенке.

Леха дожевал норму, посмотрел на испачканные руки. Встал, прошлепал на кухню. Пососал из дульки заварного чайника, вытер руки о трусы. Подошел к окну, посмотрел на спящие дома. Почесал грудь.

В доме напротив на шестом этаже вспыхнуло окно, рядом — другое.

Леха смахнул со лба водяные капли. Понюхал руки.

Снова вытер их о трусы и пошел досыпать.

— И главное, не принюхивайся. Жуй и глотай быстро. — Федор Иванович протянул Коле ложку. Коля взял ее, придвинул тарелку с нормой, покосился на Веру Сергеевну.

— Мам... ты только лучше займись чем-нибудь, не надо смотреть так...

Вера Сергеевна встала из-за стола, улыбнулась и пошла в комнату.

Коля склонился над нормой.

Федор Иванович положил руку ему на плечо:

— Давай, давай, Коль. Смелее, главное. Я когда первый раз ел, вообще в два глотка ее — раз, два. И все. А у нас в то время разве такие были?! Это ж масло по сравнению с нашими. Давай!

Коля отделил ложкой податливый кусочек, поднес ко рту и откинулся, выдохнул в сторону:

— О-о-о-о-о... ну и запах...

— Да не нюхай ты, чудак-человек! Глотай побыстрей. У нее вкус необычный такой, глотай, как лекарство.

Коля брезгливо разглядывал наполненную ложку:

— Черт возьми, ну почему обязательно есть?

— Колька! Ты что?! А ну ешь давай!

Коля зажмурился, открыл рот и быстро сунул в него ложку.

— Вот! И глотай!

Коля лихорадочно проглотил, скривился, пошлепал губами:

— Гадость какая...

— Колька! А ну замолчи! Ешь давай!

Коля проглотил новую порцию:

— Странный вкус какой-то...

— Не странный, а нормальный. Жуй!

Коля отделил другой кусочек, снял губами с ложки, прожевал:

— Странно, а... когда ешь, запаха не чувствуешь...

— Так я тебе о чем толкую, голова! — засмеялся Федор Иванович. — Потом привыкнешь, вообще замечать перестанешь.

Коля стал орудовать ложкой посмелее.

Вера Сергеевна заглянула из комнаты, вошла и, улыбаясь, встала у косяка:

— Ну, как?

Коля ответно улыбнулся ей:

— Вот, мам, съел.

— Молодец.

Коля доел норму, бросил ложку в тарелку и шлепнул ладонями об стол:

— Годидзе!

— Третья группа продолжает рисовать, вторая встает и идет на горшочки! — Людмила Львовна подошла к низеньким столикам, за которыми сидели дети, хлопнула в ладоши. — Раз, два! Ну-ка все дружно отложили карандаши и встали! Раз, два!

Дети стали нехотя вставать.

— Ну-ка быстро! Маша, я кому говорю! Успеете еще порисовать. Андрей! Это что такое! Встали, пошли за мной! Не бежать! Идти шагом.

Девятнадцать пестро одетых девочек и мальчиков двинулись за Людмилой Львовной.

Вышли в коридор, стали подниматься по лестнице на второй этаж. Людмила Львовна поднималась первой:

— Не обгонять друг друга. Идти спокойно. Шуметь не надо.

Ее голос громко звучал в лестничном пролете.

Топоча ножками, дети поднимались наверх.

На втором этаже, обогнув оставленные малярами стремянки, прошли свежевыкрашенным коридором. Возле двери с забрызганной краской табличкой «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!» Людмила Львовна остановилась:

— Разобраться по парам. Не шуметь! Постников! Сколько раз можно говорить! Отстань от нее!

Дверь отворилась, вышла нянечка, вытирая руки тряпкой.

— Ну, как? — повернулась к ней Людмила Львовна.

— Готово, — улыбнулась нянечка.

— Проходите, не толпитесь. И по порядку — на горшочки.

Дети стали входить в комнату. Она была не очень большой, с двумя зашторенными окнами. Вдоль стены на узком деревянном помосте стояли двадцать белых пронумерованных горшков.

— Это какая, вторая? — спросила нянечка, пропуская детей и протянутой рукой касаясь их головок.

— Вторая. — Людмила Львовна вошла и встала напротив помоста. — Садимся спокойно, не мешаем друг другу. Андрей! Сколько раз тебя одергивать?

Дети, спустив штаны, расселись по горшочкам.

— А что, не все? — Нянечка махнула тряпкой на пустующий горшок.

— Шацкого нет.

Людмила Львовна прислонилась к стене.

Нянечка отжала тряпку над ведром и положила на подоконник.

— Штанишки на коленках. Ниже не спускаем. Не толкаем соседей! Света! Кто не покакает, тот рисовать не пойдет!

— А я не хочу.

— И я, Людмил Львовн.

— Посидите, посидите. Захочется. Не толкаемся, кому говорю! Кто покакал, тот встает.

Дети смолкли. Некоторые начали кряхтеть.

Через несколько минут трое поднялись, подтянули штаны и сошли с помоста. Потом встала девочка, придерживая юбку зубами, натянула трусики.

— Кто покакал, тот не шумит и спускается в зал. Не шумит и не задерживается, Рубцова!

Девочка скрылась за дверью.

Встали еще несколько детей.

— Так, Алексеев не покакал, он садится снова. — Людмила Львовна подошла и усадила улыбающегося Алексеева. — Пашенко Наташа, ты еще не хочешь посидеть? Ну, что это за крошка, куда это годится?

Пашенко мотала головой, натягивала колготки.

— Я не могу, Людмила Львовна.

— Ну, беги, ладно. Алексеев, не болтай ногами!

Нянечка унесла ведро.

— Людмила Львовна, а я только пописал.

— Теперь покакай.

— А я не могу. Не могу писать и какать. Я или пописаю, или покакаю.

— Не выдумывай. Сиди.

— А я все равно не покакаю.

— А ты постарайся.

Встали четверо.

— Тебя что, прослабило? — Людмила Львовна заглянула в горшок Фокина.

— Не-а.

— Чего — не-а? Вон, понос, жидко совсем. Иди. Руки надо мыть перед едой.

Фокин разбирал запутавшиеся помочи.

— Господи, перекрутил-то! — Вошедшая нянечка стала помогать ему. На горшках остались шестеро.

— Ну, как, Алексеев?

Алексеев молча теребил сбившиеся на колени трусы.

Одна из девочек громко кряхтела, уставившись расширенными глазами в потолок.

Бритоголовый мальчик громко выпустил газы.

Людмила Львовна улыбнулась:

— Вот, Алексеев, бери пример с Купченко!

Две девочки встали. Потом встал бритоголовый, потом еще один. Сосед Алексеева тужился, сцепив перед собой руки.

Людмила Львовна достала из кармана халата часы.

— Самая быстрая группа. Первая — так та сидит, сидит... Гершкович разревется, как всегда... У тебя бак готов?

— А как же.

Нянечка открыла шкаф, вытащила большой алюминиевый бак с красной надписью:

ДЕТСАД № 146
ВНИИМИТ
НОРМАТИВНОЕ СЫРЬЕ

Сосед Алексеева встал, с болтающимися у колен штанами проковылял с помоста.

— Я все, Людмила Львовна.

— Ну, иди.

Вытянув руку, Алексеев ковырял застежку сандалии.

— Что, один остался? — улыбнулась нянечка, снимая крышку с бака.

— А он всегда до последнего сидит.

Людмила Львовна зевнула, подошла к окну:

— Алексеев, у тебя мама во Внуково работает?

— Она инженер.

— Но во Внуково?

— А я не знаю. Она билеты проверяет.

— Ну, так значит во Внуково.

— А я не знаю.

— Ничего ты не знаешь.

Нянечка вынула из шкафа ведро и крышку.

— Ну что, не покакал, Алексеев?

— Так я ж не могу и писать и какать вместе.

— Тогда сиди.

Нянечка, придерживая содержимое горшков крышкой, сливала мочу в ведро, а кал вываливала в бак.

— Кто-то обманул. — Людмила Львовна заглянула в пустой горшок. — Кто же сидел здесь... Покревская, наверно.

— За всеми не усмотришь.

— Точно. Алексеев! Видишь, что ты мешаешь? Сколько можно ждать?

— Но я какать не хочу.

— Не будешь рисовать сегодня.

— А я и рисовать не хочу.

Людмила Львовна остановилась перед ним, вздохнула:

— Вставай.

С трудом отлепив зад от горшка, Алексеев встал.

В горшке желтела моча.

— Иди. Тошно смотреть на тебя. И чтоб к карандашам не притрагивался! Будешь цветы поливать.

Алексеев подобрал штаны, глядя на работающую нянечку, стал застегиваться.

Нянечка выплеснула мочу из его горшка в ведро.

— Так и не выдавил ничего, сердешный.

Людмила Львовна заглянула в бак:

— Тогда минут через десять я первую приведу.

— Ладно.

Алексеев издали посмотрел на бак и вышел за дверь.

— Прелесть какая, — Марина провела рукой по Викиной груди, — действительно стоит. Чудо.

Голая Вика сидела на тахте, прислонившись к стене, и жевала яблоко. Марина лежала навзничь головой у нее на коленях:

— Ты как кинозвезда.

— Кинопизда.

Вика хохотнула, большая грудь ее дрогнула.

— Серьезно... смотри... сначала плавно, плавно, а потом раз... и сосочек... прелесть...

Рука Марины скользнула по груди, коснулась соска и стала ползти по складкам живота.

— И пупочек прелесть... аккуратненький... не то что у меня.

— У всех одинаковые.

— Неправда.

— Да ну тебя! Ну морда, там, ну грудь — ясно, но пупки-то у всех одинаковые! Плесни немножко...

Марина приподнялась, взяла со стола бутылку, налила в стакан.

Из-за голубой ночной лампы вино казалось фиолетовым.

Марина отпила глоток и протянула Вике:

— Пей.

Вика обеими руками приняла стакан, медленно выпила, поморщилась:

— Портвин он и есть портвин. Чем дальше, тем хуже.

— Не нравится?

— Нет. Хуйня, честно говоря. Ну, да я сама виновата. За дешевкой погналась.

Вика стряхнула с живота яблочное семечко. Марина подвинулась к ней, поцеловала в уголок губ. Вика повернулась. Они обнялись. Стали целоваться. Потом упали на кровать.

Марина оказалась сверху. Целуя плечи и грудь Вики, она стала ползти вниз, но Вика приподнялась:

— Маринк, слушай, давай попозже... я что-то не отойду никак. Не хочется что-то...

Марина оперлась руками о тахту, поцеловала Вику в живот.

— Ваше слово — закон, мадам. Может, кофейку выпьем?

— Давай.

Они встали, прошли на кухню. Марина задернула шторы, зажгла свет. Вика села за стол, зевая, посмотрела на отделанный деревом потолок.

— Симпотная кухонка.

— Нравится?

— Ага.

— Это муж покойный.

— Он что — умер?

— Разбился.

— Давно?

— Шесть лет назад.

— Тебе с ним хорошо было?

— По-разному.

— Ласковый был?

— В постели?

— Ага.

— Да нет, что ты. Разве мужчины могут быть ласковы. Он веселый был. Хозяйственный. А ласковым — никогда...

— Эт точно. Я весной с одним попробовала, и опять то же самое. Лишь бы засунуть. А потом спать.

Марина понимающе кивнула, стала заваривать кофе.

Вика легко шлепнула ее по заду.

— А у тебя попка ничего. Беленькая, безволосая...

— Тебе волосатые не нравятся?

— А кому нравится? Я с армянкой одной рискнула переспать, так плевалась потом. У тебя вон какая чистенькая...

Вика быстро раздвинула Маринины ягодицы и поцеловала сначала между, потом их:

— Сладкий кусочек... булочки...

Марина улыбнулась, поставила полную турку на огонь.

— Слушай, Вика, а ты тогда в троллейбусе точно знала, что я лесби?

— Ну, как же точно можно... ведь не написано...

— Но что-то чувствуется, правда? Какие-то волны, поля...

— Конечно. Ты так посмотрела быстро — ну, я и подумала.

— Я флюиды испускала. Волны любви.

— А я подошла тогда и грудью, помнишь, оперлась о руку твою. Ты ее на поручне держала. Думаю, если уберет, значит, пустой номер.

— А я прямо затряслась вся! Переволновалась страшно! Я красная была?

— Немного. Такая розовенькая, симпатичная. Юбочка клетчатая.

— А ты тоже мне сразу понравилась. Высокая, стройная...

— А потом народу все меньше и меньше. Конечная, а в салоне четверо. Ты, да я, да два мудака каких-то. И ты про две копейки спросила.

— Все-таки Бог есть, правда? Это ж не случайность!

— Черт ее знает. А может — случайность.

— Нет, это закономерно все. Любимые должны быть вместе.

Кофе закипел, Марина быстро сняла турку с огня, разлила по чашкам.

— Вообще так здорово, когда с новой любимой, правда?

— Еще бы. В новинку. Слаще. У меня вон одна живет изредка — ну, как бы постоянная. Но надоедает все-таки. Ссоримся часто. А до нее тоже была одна. Лариска. Старше меня лет на семь. Так мы с ней поругались здорово. У нее одно на уме — свечку суй ей и клитор соси. Одновременно чтоб. Я говорю — на хуя тебе я тогда? Найди мужика, он хуй вместо свечки засунет. Она обиделась. Но попочку твою я сегодня помучаю.

— А я твою грудь. Пей, прелесть моя.

Они взяли чашки.

Марина подвинула вазочку с вареньем:

— Бери.

— Нет, я так люблю.

Склонились над чашками.

Длинные Викины волосы поползли с плеч. Придерживая их, она отхлебнула, и Марина отхлебнула из своей:

— Оля-ля... арабик, аромат...

— Это что, сорт такой?

— Ага. На Кировской покупала.

— Развесной?

— Ага.

— Здорово. Пахнет сильно.

— Его не бывает что-то последнее время.

— Редко?

— Ага. Пей с конфетой.

— Я не люблю сладкое.

— Ну, как хочешь. А я люблю.

Марина развернула конфету.

Вика подула на кофе, подняла голову:

— Маринк, а что это над раковиной висит?

— А-а-а-а-а. — Улыбаясь, Марина отправила конфету в рот. — Угадай.

Вика встала, подошла к раковине. Над ней висело сооружение из двух небольших, обтянутых марлей колб. На горлышке нижней поблескивало металлическое кольцо, от него тянулась вниз полупрозрачная трубка. Из трубки в раковину капала мутно-коричневая жидкость.

— Черт ее знает. — Вика откинула назад волосы. — Поебень какая-то...

Марина встала, подошла к ней, обняла:

— Детка, этот аппарат собирал академик. Мой дедушка. Не чета нам с тобой. Так что не мудрено, что ты не понимаешь.

— Ну, а зачем он тебе?

— Ты в институтах не училась?

— Конечно. Чего я там не видела.

— А ты кем работаешь?

— Соками торгую.

— А я преподаю в МГУ.

— Ни хуя себе! Ты что, профессор?!

— Нет. Старший преподаватель плюс младший научный сотрудник.

— Ни хуя себе! Во влипла я!

— Так вот... — Марина провела пахнущими кофе губами по смуглому Викиному плечу. — Аппарат этот для обработки нормы.

— Правда?

— Да.

— Здорово...

— Это мой дедушка сделал. Он химик был. Ты норму пробовала хоть раз?

— Однажды рискнула. У Зинки Лебедевой кусочек отщипнула.

— То-то, киса. А я регулярно. Двенадцать лет. Но благодаря моему гениальному дедушке она уже ничем не пахнет. Ясно?

— Ясно. Молодец дедуля. И долго так висеть ей?

— Сутки. Норму с вечера намочишь в крутом таком содовом растворе, размягчишь, чтоб кашицей стала. А потом в аппарат. Туда мела, соляной кислоты и немного едкого натра. Вот. В горячей воде час, а потом над раковиной. А через сутки она отвисится, колбы разъединяю, там внутри формочка стеклянная, такая же, как норма, — квадратная... формочки — плюх... — Марина провела рукой по Викиному животу, погладила гладко выбритый лобок. — И милости просим. Такая же норма.

— А не вредная она после всех этих кислот?

— Нет, что ты. Они нейтрализуют. Ничем не пахнет. Как глина.

— Но тогда, может, лучше делать из чего-нибудь?

— Нет, киса. Это не то.

Прижавшись к ней, Марина гладила ее гениталии.

— Почему не то?

— Потому что это не норма. Это подделка. А за подделки у нас... прелесть какая... как ракушечка раскрывается... за подделки у нас не милуют. А тут все в норме. В норме...

Они обнялись. Целуя Марину, Вика потянула ее за руку:

— Пошли, пошли скорей.

— Что, наконец захотелось, киса? — таинственно засмеялась Марина. — Пошли...

Миновав темный коридор, они оказались в комнате.

Вика быстро легла на тахту, подложила под зад подушку, но вдруг приподняла голову:

— Слушай, Маринк, но после аппарата-то все равно ведь говно? Ведь правда? Или другое что-то получается?

Марина осторожно ложилась на нее валетом:

— Да нет. Конечно, говном остается. Тут, как ни перегоняй, ни фильтруй — все равно. Из говна сметану не выгонишь...

— Это точно.

Марина опустилась на Вику, провела руками по расслабившимся бедрам любовницы, погладила колени.

— Но ты на этот счет не беспокойся, киса. Тебе ведь все равно не жевать.

Вика улыбнулась в темноте и, недолго поискав, нашла губами в нависших над лицом гениталиях набухший влажный клитор Марины.