Юбилей

Автор: 
Владимир Сорокин
Назв_Произв: 
Юбилей
Копирайт: 
© Владимир Сорокин, 1993

На сцене — зеленая трибуна с серебристой эмблемой ЧПК, за трибуной сзади гигантский белый бюст А. П. Чехова, убранный цветами, в правом углу задника позолоченная цифра 10, наверху лозунг на голубом фоне: «В человеке все должно быть прекрасно. А. П. Чехов». На трибуну выходит директор ЧПК — мужчина средних лет, в синем костюме, с папкой.

 

Директор: Друзья! Наш коллектив Чеховпротеинового комбината имени А. Д. Сахарова празднует сегодня свое десятилетие. Не знаю, как вам, а мне немного страшновато. (Смех и аплодисменты в зале.) Ну, действительно, я вот этой самой рукой держал семь — семь! — постановлений нашего любимого УПК о закрытии нашего комбината. И самое первое появилось через два месяца после, так сказать, нашего старта, когда мы выдали стране первую продукцию. А теперь — десять лет! Мне кажется, мы имеем полное право быть занесенными в Красную книгу и Книгу рекордов Гиннеса! (Смех и бурные аплодисменты.) Друзья! Мне сегодня, в этот торжественный день, вовсе не хотелось бы выглядеть допотопным таким ящером-демагогом с пухлым, понимаешь, докладом под мышкой. Время развесистых докладов, парадности, дутых партийных авторитетов прошло навсегда. Коммунистические авантюристы, приведшие Россию на край пропасти, получили по заслугам. Такие уродливые явления на производстве, как планирование и администрирование, давно изжиты в нашем коллективе. Мы с вами вот уже десять лет живем единой рабочей семьей, где один за всех и все за одного. Все вы в курсе наших дел и событий, все всё знаете. Тем не менее в такой день мне хочется вспомнить начало нашего пути. Тогда, в тяжелые годы развала коммунистической системы, Российский парламент принял ответственное решение о выделении 4 миллиардов рублей на Всероссийскую культурно-экологическую программу «Возрождение», принял, проявив мудрость, памятуя о евангельской заповеди: «Не хлебом единым жив человек». Русская культура, обескровленная и изуродованная семидесятипятилетним правлением коммунистов, испытывала острейшую нужду в Классическом протеине, как убедительно доказал академик И. Михайловский, научно обогативший учение Вернадского и Федорова. Всего за три года, благодаря самоотверженному труду московских, петербургских, тульских, киевских и новосибирских строителей и добровольцев, были построены Класспротеиновые комбинаты по переработке А. С. Пушкиных, М. Ю. Лермонтовых, И. С. Тургеневых, Н. В. Гоголей, Л. Н. Толстых, Ф. М. Достоевских и А. П. Чеховых. Пущенные одновременно в памятный день — 12 декабря, — эти предприятия за три месяца дали отечественной культуре свыше 180 тонн высококачественных Класспротеиновых масс, и сегодня мне особенно приятно напомнить вам, что доля нашего комбината в общей выработке составила почти 40 тонн, мы тогда переработали 917 А. П. Чеховых в возрасте от 8 до 82 лет. Произошло это не «по-щучьему велению» и не по мановению чьей-то властительной руки, как безапелляционно заявляют «мудрецы» из ХДП, а благодаря честному, квалифицированному труду наших рабочих и инженеров, понявших и осознавших бедственное положение отечественной культуры. Подводя итоги нашей десятилетней работы, мы можем с гордостью сказать: коллектив Чеховпротеинового комбината имени А. Д. Сахарова оправдал доверие народа, доверие Российской культуры, в восстановление которой нами внесен весомый вклад. Он весит гораздо больше безответственных речей демагогов из ХДП и СДП, пытающихся ставить под сомнение наш труд и программу «Возрождение» в целом! (Бурные аплодисменты.) За десять лет нами переработано 17612 А. П. Чеховых в возрасте от 7 до 86 лет, общим весом 881 тонна. Всего выпущено: 350 тонн жидкого чеховпротеинового, 118 тонн сгущенного чп, 78 тонн чп-порошка, 62 тонны чп-бинтов, 25 тонн чп-спиралей, 17 тонн чп-манжетов, 10 тонн чп-гильз, 10 тонн чп-вкладышей, 8 тонн чп-пластырей, 8 тонн чп-протяжек, 6,2 тонны чп-пластин. Средняя заработная плата по комбинату за десять лет возросла на 160%. Акции нашего акционерного общества поднялись почти на 200 пунктов. Надеюсь, что это не предел. (Аплодисменты.) Благосостояние наших семей в наших руках. (Аплодисменты.) У нас с вами есть стимул в работе, и он не только в высокой зарплате. Народ, культура остро нуждаются в нашей продукции, о чем свидетельствует число заявок на сгущенный чп, чп-бинты и чп-клинья. Оно, друзья, втрое превышает годовой выпуск! Втрое! Эти кипы заявок — убедительный ответ пустословам из ХДП и СДП, громогласно заявляющим о нерентабельности программы «Возрождение». Приходите, господа, загляните в сейф Николая Николаевича Позднякова! Милости просим! Приглашаю особо многоуважаемого Германа Владимировича Горна! (Бурные аплодисменты.) Друзья! Сегодня мне особенно приятно назвать лучших из нас, кто высокопрофессиональным трудом способствует укреплению авторитета нашей фирмы, кому не безразлична судьба отечественной культуры. По решению правления акционерного общества «Чехов» кредитными билетами на сумму 1000 рублей премируются: главный инженер Виктор Иванович Холодов, главный технолог Тамара Шавловна Махарадзе, главный экономист Вениамин Борисович Берман, главный механик Юрий Иванович Тепляков, начальник экспертного отдела Лидия Андреевна Богородская, начальник отдела снабжения Семен Израилевич Левин, начальник отдела кадров Владимир Владимирович Ермолаенко, начальник экологического отдела Ирина Игоревна Титова, председатель профсоюзного комитета Евгений Сергеевич Бородин; начальники цехов: Леонид Михайлович Пряхин, Александр Михайлович Бойко, Дмитрий Сергеевич Кременецкий, Ашот Рафикович Арутюнян; бригадиры: Юрий Константинович Девятко, Николай Николаевич Бодров, Мария Васильевна Захарова. (Аплодисменты.) Поздравляю вас, друзья! (Бурные аплодисменты.) А теперь у меня для вас сюрприз, хоть вы вчера видели и в курсе события. К нам в гости на наш юбилей приехали старые добрые друзья — актеры Калужского драматического театра во главе с режиссером Леонидом Павловичем Болдыревым. И сегодня, сейчас они выступят здесь на нашей сцене, используя только что выработанную продукцию. (Аплодисменты.) Для нас это выступление не только замечательный подарок к юбилею комбината, но и веское слово в поддержку Всероссийской культурно-экологической программы «Возрождение»! (Аплодисменты.) И еще сюрприз. Перед началом спектакля будет показан фильм, снятый вчера в наших цехах. В этом уникальном фильме, снятом по нашей просьбе друзьями с Мосфильма, показаны процесс получения чп-продукции непосредственно по заказу Калужского драматического театра и использование ее труппой при подготовке к спектаклю. Директорским советом комбината решено послать копию фильма в комиссию по делам культуры нашего Парламента. (Аплодисменты.) Сразу после окончания фильма начнется спектакль. (Аплодисменты.)

 

Директор сходит с трибуны, спускается со сцены, на несколько минут опускается занавес, открывая большой экран. Свет в зале гаснет, на экране появляется изображение ворот комбината с эмблемой ЧПК. Звучит музыка С. В. Рахманинова. Ворота открываются, в них входят актеры, которых тут же встречает администрация комбината.

 

Диктор: В канун десятилетия Чеховпротеинового комбината им. А. Д. Сахарова в гости к рабочим приехали актеры Калужского драматического театра во главе с главным режиссером Л. П. Болдыревым. Дружба двух коллективов принесла добрые плоды отечественной культуре: 218 спектаклей сыграны на продукции комбината, Калужский театр получил поистине мировую известность, отзывы зрителей и критиков единодушны: замечательный театр, замечательные актеры, замечательный режиссер.

 

Актеры и руководители ЧПК идут по главному цеху комбината, оживленно беседуя.

 

Диктор: Москва и Петербург, Лондон и Прага, Париж и Нью-Йорк рукоплескали калужанам. «Калужский театр показал нам такого Чехова, которого мы никогда не видели!» — восторженно писала парижская «Монд». «Своим успехом мы обязаны Чеховпротеиновому комбинату им. А. Д. Сахарова, вот уже шесть лет поставляющему нам высококачественную продукцию», — заявил Леонид Павлович Болдырев в интервью германской «Франкфуртер альгемайне».

 

Актеры беседуют с рабочими главного конвейера.

 

Диктор: Проблема оздоровления, подъема российской культуры, искоренение последствий деформации культурного сознания народа, поиски нового в искусстве — вот что объединяет актеров и рабочих. Калужане привезли показать новую пьесу, продукция для которой будет приготовлена сейчас же, на их глазах.

 

Актеры и руководители ЧПК проходят к началу конвейера, в Убойно-разделочный цех.

 

Диктор: Убойно-разделочный цех — начало сложного технологического процесса получения чеховпротеина. Убой, снятие кожи и разделку восьми Антон Павловичей Чеховых в возрасте 9, 12, 16, 22, 35, 37, 43 и 72 лет проводит бригада Юрия Константиновича Девятко. Работа ведется электроубойниками и электропилами новейшей конструкции.

 

На экране — восемь голых тел со связанными руками подвешены за ноги над восемью чанами. Члены бригады в коричневых комбинезонах забивают Чеховых электроубойниками, затем сдирают кожу, спускают кровь, потрошат, расчленяют электропилами и кладут части на конвейер. В дальнейшем в фильме все соответствует технологии ЧПК, диктор лишь комментирует происходящее.

 

Диктор: По конвейеру части Чеховых поступают в Цех Первичной Обработки. Здесь трудятся бригады Николая Николаевича Бодрова и Марии Васильевны Захаровой. После тщательной промывки части загружают в автоклавы. Отделение костей от массы. Цех Переработки костей. Бригада Юрия Петровича Гелескула. Выпаривание жира из костей. Переработка костей в костную муку. Цех Измельчения масс и сепарации. Главный измельчитель. Бригада Константина Александровича Жука. Загрузка массы в сепаратор. Отсюда чеховпротеиновый гель поступает в Цех Очистки и Пастеризации. Бригада Андрея Викторовича Волкова и Анны Иосифовны Глузман. Получение жидкого чеховпротеина. Получение сгущенного чеховпротеина. Получение чп-порошка. Цех Чп-продукции — самый большой в комбинате. Здесь трудятся 117 человек. Бригада наладчиков оборудования Михаила Семеновича Шора. Производство чп-бинтов и чп-пластырей. Производство чп-спиралей и чп-манжетов. Автомат по производству чп-гильз, чп-клиньев, чп-вкладышей и чп-полушарий. Производство чп-протяжек и чп-пластин. По конвейеру готовая продукция поступает в Цех Упаковки. Бригада упаковщиц Лидии Ивановны Топоровой. Контейнеры с упакованной чп-продукцией готовы к отправке. Сейчас готовая чп-продукция будет использована актерами для подготовки к спектаклю. Сложный, многочасовый подготовительный процесс решено провести в Комнате Отдыха. Подготовка актрисы Бураковской, исполняющей роль Нины Заречной, состоит из двенадцати этапов: покрытие тела актрисы сгущенным чеховпротеином, присыпание суставов чп-порошком, бинтование суставов чп-бинтами, наложение на руки чп-манжетов, наложение на голову чп-пластырей, введение в ушные раковины чп-полушарий, введение в половые органы чп-вкладышей, вшивание под кожу чп-клиньев, вшивание в мышцы ног чп-гильз, вшивание в мышцы спины чп-спиралей, продевание протяжек, одевание платья Нины Заречной, сшитого из свежеснятой кожи А. П. Чеховых. Наполнение платья жидким чеховпротеином. Одновременно идет подготовка к спектаклю других актеров: актера Хохлова, исполняющего роль Иванова, актера Борисова, исполняющего роль Астрова, актрисы Ребровой, Гликман, Саюшевой, исполняющих роли сестер Прозоровых, актера Плотникова, исполняющего роль дяди Вани, актера Каменских, исполняющего роль Фирса. Готовые актеры следуют в инкубатор, оборудованный в Сушильном Цехе. Чугунная сфера инкубатора обмазана изнутри перемолотыми прямыми кишками А. П. Чеховых. После 24 часов инкубации актеры предстанут перед зрителями. Всероссийская культурно-экологическая программа «Возрождение» продолжает приносить добрые плоды отечественной культуре. (Аплодисменты.)

 

Занавес опускается и поднимается минут через десять. На сцене: терасса дома, выходящая в цветущий вишневый сад; в саду качели; на терассе стол, сервированный для ужина, с горящей лампой посередине, стулья, на одном из которых гитара. Вечереет. Слышно как в доме играют на рояле. Вся декорация, включая мельчайшие детали (яблоки на столе, листья и др.) сделана из внутренностей А. П. Чеховых. Иванов сидит за столом и читает книгу. Из глубины сада к нему на цыпочках подкрадывается Нина Заречная и, поравнявшись с ним, громко хлопает в ладоши.

 

Нина: Но он сейчас уехал с мачехой. Красное небо, уже начинает восходить луна, и я гнала лошадей, гнала. (Смеется.) Но я рада. (Крепко жмет руку Иванова.)

Иванов (читая): Хорошо, после...

Нина: Это так... Видите, как мне тяжело дышать. Через полчаса я уеду, надо спешить. Нельзя, нельзя. Бога ради, не удерживайте. Отец не знает, что я здесь.

Иванов: Я читаю... после...

Нина: Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема... боятся, как бы я не пошла в актрисы... А меня тянет сюда к озеру, как чайку... Мое сердце полно вами. (Оглядывается.)

Иванов: Не приставайте!

Нина: Кажется, кто-то там...

Иванов: Мне жаль, что от вас водкой пахнет. Это противно.

Нина: Это какое дерево?

Иванов: Это, наконец, невыносимо... Поймите, что это издевательство...

Нина: Отчего оно такое темное?

Иванов: Какие восемьдесят два рубля?

Нина: Нельзя.

Иванов: У меня нет.

Нина: Нельзя, вас заметит сторож. Трезор еще не привык к вам и будет лаять.

Голос: Внимание! Время крика во внутренние органы А. П. Чеховых.

Нина (подходит к столу, берет сердце, опускается на колени, кричит в сердце): Вотробо! Вотробо! Вотробо! Вотробо!

Иванов (подходит к столу, берет печень, опускается на колени, кричит в печень): Пашо! Пашо! Пашо! Пашо! Пашо!

 

После крика кладут печень и сердце опять на стол.

 

Иванов: Не знаю. У меня сегодня ничего нет. Подождите до первого числа, когда жалование получу.

Нина: Тсс...

Иванов: Так что же мне теперь делать? Ну, режьте меня, пилите... И что у вас за отвратительная манера приставать ко мне именно тогда, когда я читаю, пишу или...

Нина: Да, очень. Ваша мама — ничего, ее я не боюсь, но у вас Тригорин. Играть при нем мне страшно и стыдно... Известный писатель... Он молод?

Иванов: Тебе, Анюта, вредно стоять у открытого окна. Уйди, пожалуйста... (Кричит.) Дядя, закрой окно!

 

Входит дядя Ваня. Он выспался после завтрака и имеет помятый вид. Садится на стул, поправляет свой щегольской галстук.

 

Дядя Ваня: Да... Очень. С тех пор, как здесь живет профессор со своею супругой, жизнь выбилась из колеи... Сплю не вовремя, за завтраком и обедом ем разные кабули, пью вина... не здорово все это! Прежде минуты свободной не было, я и Соня работали — мое почтение, а теперь работает одна Соня, а я сплю, ем, пью... Нехорошо!

Нина: Какие у него чудесные рассказы!

Голос: Внимание! Время крика во внутренние органы А. П. Чеховых.

Дядя Ваня (подходит к столу, берет легкие, опускается на колени, кричит в легкие): Фурироно! Фурироно! Фурироно! Фурироно!

Нина (подходит к столу, берет почку, опускается на колени, кричит в почку): Упаратия! Упаратия! Упаратия! Упаратия! Упаратия!

Иванов (берет со стола желудок, опускается на колени, кричит в желудок): Куропо! Куропо! Куропо! Куропо! Куропо! Куропо!

 

После крика кладут органы на стол.

 

Иванов: Я помню. Сегодня я буду у Лебедева и попрошу его подождать. (Смотрит на часы.)

Дядя Ваня (свистит): Сто лет. Профессор решил поселиться здесь.

Нина: В вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц.

Иванов: Сейчас.

Дядя Ваня: Идут, идут... Не волнуйся.

 

Входят Ирина и Астров.

 

Ирина: Зачем вспоминать!

Астров (нехотя принимает стакан): Что-то не хочется.

Ирина: Уехать в Москву. Продать дом, покончить все здесь и — в Москву...

Астров: Нет, я не каждый день водку пью. К тому же душно. Нянька, сколько прошло, как мы знакомы?

Иванов: Будет вам вздор молоть...

Дядя Ваня: Господа, чай пить!

Ирина: Брат, вероятно, будет профессором, он все равно не станет жить здесь. Только вот остановка за бедной Машей.

Нина: В нашей пьесе мало действия, одна только читка. И в пьесе, по-моему, непременно должна быть любовь...

Астров: Сильно я изменился с тех пор?

Голос: Внимание! Время крика во внутренние органы А. П. Чеховых.

Ирина (подходит к столу, берет почку, опускается на колени, кричит в почку): Нороба! Нороба! Нороба! Нороба! Нороба!

Астров (подходит к столу, берет селезенку, опускается на колени, кричит в селезенку): Баро! Баро! Баро! Баро! Баро!

Дядя Ваня (кричит, стоя на коленях, в печень): Пукожее! Пукожее!

Нина (кричит в почку): Чибиро! Чибиро! Чибиро!

Иванов (кричит в желчный пузырь): Серепо! Серепо! Серепо! Серепо!

 

Кладут внутренние органы на стол.

 

Ирина: Бог даст, все устроится. (Глядя в окно.) Хорошая погода сегодня. Я не знаю, отчего у меня на душе так светло! Сегодня утром вспомнила, что я именинница, и вдруг почувствовала радость, и вспомнила детство, когда еще была жива мама. И какие чудные мысли волновали меня, какие мысли!

Дядя Ваня: Жарко, душно, а наш великий ученый в пальто, в калошах с зонтиком и в перчатках.

Иванов: Все это, Миша, фокусы... Если не хотите со мной ссориться, то держите при себе.

Нина: Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли... Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно... (Пауза.) Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их слились в одну. Общая мировая душа — это я... я... Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Шекспира, и Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами животных, и я помню все, все, все, и каждую жизнь в себе самой я переживаю вновь.

Ирина: Он старый?

Иванов (закрывая книгу): Что, доктор, скажете?

Астров: Да... В десять лет другим человеком стал. А какая причина? Заработался, нянька. От утра до ночи все на ногах, покою не знаю, а ночью лежишь под одеялом и боишься, как бы к больному не потащили. За все время, пока мы с тобой знакомы, у меня ни одного дня не было свободного. Как не постареть? Да и сама по себе жизнь скучна, глупа, грязна... Затягивает эта жизнь. Кругом тебя одни чудаки, сплошь одни чудаки; а поживешь с ними года два-три и мало-помалу сам, незаметно для себя, становишься чудаком. Неизбежная участь. (Закручивает свои длинные усы.) Ишь, громадные усы выросли... Глупые усы. Я стал чудаком, нянька... Поглупеть-то я еще не поглупел, Бог милостив, мозги на своем месте, но чувства как-то притупились. Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого я не люблю. Вот разве только тебя люблю. (Целует ее в голову.) У меня в детстве была такая нянька.

Дядя Ваня: А как она хороша! Во всю свою жизнь не видел женщины красивее.

Ирина: Интересный человек?

Иванов: Ах, не зуди ты, зуда! Чтобы ехать в Крым, нужны средства. Допустим, что я их найду, но ведь она решительно отказывается от этой поездки...

Нина: Он скучает без человека.

Иванов: Лишние люди, лишние слова, необходимость отвечать на глупые вопросы — все это, доктор, утомило меня до болезни. Я стал раздражителен, вспыльчив, резок, мелочен до того, что не узнаю себя. По целым дням у меня голова болит, бессонница, шум в ушах... А деваться положительно некуда... Положительно...

Входит Фирс; он в пиджаке и в белом жилете.

Фирс (идет к кофейнику, озабоченно): Барыня здесь будут кушать... (Надевает белые перчатки.) Готов кофий? Ты! А сливки?

Голос: Внимание! Время крика во внутренние органы А. П. Чеховых.

Фирс (подходит к столу, берет желчный пузырь, опускается на колени, кричит в желчный пузырь): Рассопо! Рассопо! Рассопо! Рассопо!

Астров (кричит в печень): Уято! Уято! Уято! Уято! Уято!

Ирина (кричит в почку): Омон! Омон! Омон! Омон! Омон!

Нина (кричит в сердце): Борютешь! Борютешь! Борютешь!

Дядя Ваня (кричит в почку): Эсашицо! Эсашицо! Эсашицо!

Иванов (кричит в желудок): Заче! Заче! Заче! Заче!

 

Кладут внутренние органы на стол.

 

Нина: О, это моя мечта! (Вздохнув.) Но она никогда не осуществится.

Фирс (хлопочет около кофейника): Эх ты, недотепа... (Бормочет про себя.) Приехали из Парижа... И барин когда-то ездил в Париж... на лошадях... (Смеется.)

Иванов: Говорите.

Дядя Ваня: К сожалению, да.

Астров: Выспался?

Фирс: Чего изволите? (Радостно.) Барыня моя приехала! Дождался! Теперь хоть и помереть... (Плачет от радости.)

Иванов: Все это правда, правда... Вероятно, я страшно виноват, но мысли мои перепутались, душа скована какой-то ленью, и я не в силах понимать себя. Не понимаю ни людей, ни себя... (Выглядывает в окно.) Нас могут услышать, пойдемте, пройдемся.

 

Иванов и Ирина встают.

 

Ирина: Скажите мне, отчего я сегодня так счастлива? Точно я на парусах, надо мной широкое голубое небо и носятся большие белые птицы. Отчего это?

 

Уходят в сад.

 

Нина: Но, я думаю, кто испытал наслаждение творчества, для того уже все другие наслаждения не существуют.

Дядя Ваня: О, да! Я был светлой личностью, от которой никому не было светло...

Нина: А мне пора. Прощайте.

Астров (с досадой): Покорно благодарю. Что ж надо ехать... (Ищет глазами фуражку.) Досадно, черт подери...

Нина: Если бы вы знали, как мне тяжело уезжать!

Дядя Ваня: В такую погоду хорошо повеситься...

Нина (подумав, сквозь слезы): Нельзя!

 

Нина и Астров уходят.

 

Дядя Ваня (с иронией): Очень!

Фирс: В прежние времена, лет сорок-пятьдесят назад, вишню сушили, мочили, мариновали, варенье варили, и, бывало...

Голос: Внимание! Время крика во внутренние органы А. П. Чеховых.

Дядя Ваня (опустившись на колени, кричит в почку): Тробоваж! Тробоваж! Тробоваж! Тробоваж!

Фирс (кричит в желудок): Яуха! Яуха! Яуха! Яуха! Яуха!

Дядя Ваня: Но если я его ненавижу!

Фирс: И, бывало, сушеную вишню возами отправляли в Москву и в Харьков. Денег было! И сушеная вишня тогда была мягкая, сочная, сладкая, душистая... Способ тогда знали...

Дядя Ваня: Могу ли я смотреть на вас иначе, если я люблю вас? Вы мое счастье, жизнь, моя молодость! Я знаю, шансы мои на взаимность ничтожны, равны нулю, но мне ничего не нужно, позвольте мне только глядеть на вас, слышать ваш голос...

Фирс: Забыли. Никто не помнит.

Дядя Ваня (идя за ними): Позвольте мне говорить о своей любви, не гоните меня прочь, и это одно будет для меня величайшим счастьем.

Фирс: Они были у нас на Святой, полведра огурцов скушали... (Бормочет.)

Дядя Ваня: Я у тебя ничего не брал.

Фирс (чистит щеткой дядю Ваню, наставительно): Опять не те брючки надели. И что мне с вами делать!

 

Входит Маша.

 

Маша: Сидит себе здесь, посиживает...

Дядя Ваня (пожав плечами): Странно. Я покушался на убийство, а меня не арестовывают, не отдают под суд. Значит, считают меня сумасшедшим. Злой смех. Я — сумасшедший, а не сумасшедшие те, которые под личиной профессора, ученого мага, прячут свою бездарность, тупость, свое вопиющее бессердечие. Не сумасшедшие те, которые выходят за стариков и потом у всех на глазах обманывают их. Я видел, как ты обнимал ее!

Фирс: Бога вы не боитесь! Когда же спать?

Маша (садится): Ничего...

Голос: Внимание! Время крика во внутренние органы А. П. Чеховых.

Маша (кричит в печень): Боржое! Боржое! Боржое!

Дядя Ваня (кричит в легкие): Стэлмако! Стэлмако! Стэлмако!

Фирс (кричит в селезенку): Обротак! Обротак! Обротак!

Дядя Ваня (глядя на дверь): Нет, сумасшедшая земля, которая еще держит вас.

Маша: А она вас?

Дядя Ваня: Что ж, я — сумасшедший, невменяемый, я имею право говорить глупости.

Маша: Мой здесь? Так когда-то наша кухарка Марфа говорила про своего городового: мой. Мой здесь?

Дядя Ваня: Стыдно! Если бы ты знал, как мне стыдно! Это острое чувство стыда не может сравняться ни с какой болью. (С тоской.) Невыносимо! (Склоняется к столу.) Что мне делать? Что мне делать?

Маша: Когда берешь счастье урывочками, по кусочкам, потом его теряешь, как я, то мало-помалу грубеешь, становишься злющей. (Указывает себе на грудь.) Вот тут у меня кипит... Вот Андрей, наш братец... Все надежды пропали. Тысячи народа поднимали колокол, потрачено было много труда и денег, а он вдруг упал и разбился. Вдруг, ни с того ни с сего. Так и Андрей...

Дядя Ваня: Дай мне чего-нибудь! Боже мой... Мне сорок семь; если, положим, я проживу до шестидесяти, то мне остается еще тринадцать. Долго! Как я проживу эти тринадцать лет? Что буду делать, чем наполню их? О, понимаешь, если бы можно было прожить остаток жизни как-нибудь по-новому. Проснуться бы в ясное утро и почувствовать, что жить ты начал снова, что все прошлое забыто, рассеялось, как дым. (Плачет.) Начать новую жизнь... Подскажи мне, как начать... с чего начать...

Маша: У кого?

 

Входят Ольга, Астров и Ирина.

 

Ольга: Наш сад, как проходной двор, через него и ходят и ездят.

Астров: Серьезно говорю — не задерживай. Мне давно пора ехать.

Ирина: До свидания!

Голос: Внимание! Время крика во внутренние органы А. П. Чеховых.

Ольга (кричит в желчный пузырь): Хайяку! Хайяку! Хайяку!

Астров (кричит в печень): Соб! Соб! Соб! Соб! Соб!

Ирина (кричит в селезенку): Рободелое! Рободелое! Рободелое!

Фирс (кричит в почку): Куото! Куото! Куото! Куото!

Дядя Ваня (кричит в почку): Харбитания! Харбитания! Харбитания!

Маша (кричит в легкие): Оптриса! Оптриса! Оптриса!

Астров: Да? Что ж, погожу еще немного, а потом, извини, придется употребить насилие. Свяжем тебя и обыщем. Говорю это совершенно серьезно.

Маша: А у барона?

Ольга: Увидимся ли мы еще когда-нибудь?

Дядя Ваня: Дай мне чего-нибудь... (Показывает на сердце.) Жжет здесь.

Ирина: Когда-нибудь встретимся.

Астров (кричит сердито): Перестань! (Смягчившись.) Те, которые будут жить через сто лет, двести лет после нас и которые будут презирать нас за то, что мы прожили свои жизни так глупо и так бездарно, те, быть может, найдут средство, как быть счастливыми, а мы... У нас с тобой одна надежда и есть. Надежда, что когда мы будем почивать в своих гробах, то нас посетят видения, быть может, даже приятные. (Вздохнув.) Да, брат. Во всем уезде было только два порядочных, интеллигентных человека: я да ты. Но в какие-нибудь десять лет жизнь обывательская, жизнь презренная затянула нас; она своими гнилыми испарениями отравила нашу кровь, и мы стали такими же пошляками, как все. (Живо.) Но ты мне зубов не заговаривай, однако. Ты отдай то, что взял у меня.

Ирина: А вам надо бы изменить жизнь, голубчик. Надо бы как-нибудь.

Голос: Внимание! Время крика во внутренние органы А. П. Чеховых.

Ольга (кричит в почку): Боротак! Боротак! Боротак!

Астров (кричит в легкие): Сарбэ! Сарбэ! Сарбэ!

Ирина (кричит в желчный пузырь): Нборо! Нборо! Нборо!

Фирс (кричит в почку): Хуканип! Хуканип! Хуканип!

Дядя Ваня (кричит в печень): Арапаку! Арапаку! Арапаку!

Маша (кричит в сердце): Ятыду! Ятыду! Ятыду!

Астров: Ты взял у меня из дорожной аптечки баночку с морфием. (Пауза.) Послушай, если тебе во что бы то ни стало хочется покончить с собой, то ступай в лес и застрелись там. Морфий же отдай, а то пойдут разговоры, догадки, подумают, что это я тебе дал... С меня же довольно и того, что мне придется вскрывать тебя... Ты думаешь, это интересно?

Маша: В голове у меня перепуталось... Все-таки, я говорю, не следует им позволять. Он может ранить барона или даже убить.

Дядя Ваня: Оставь меня.

Ольга: Да, да, конечно. Будьте покойны. (Пауза.) В городе завтра не будет уже ни одного военного, все станет воспоминанием, и, конечно, для нас начнется новая жизнь... (Пауза.) В городе не будет ни одного военного, все станет воспоминанием, и, конечно, для нас начнется новая жизнь... (Пауза.) Все делается не по-нашему. Я не хотела быть начальницей и все-таки сделалась ею. В Москве, значит, не быть...

Ирина: Федор сбрил себе усы. Видеть не могу!

Астров: Он взял. Я в этом уверен.

 

Выходит Нина Заречная.

 

Нина: Здесь есть кто-то.

Дядя Ваня: Ты будешь аккуратно получать то же, что получал и раньше. Все будет по-старому.

Нина (пристально глядит ему в лицо): Дайте я посмотрю на вас. (Оглядываясь.) Тепло, хорошо... Здесь тогда была гостиная. Я сильно изменилась?

Голос: Внимание! Время крика во внутренние органы А. П. Чеховых.

Нина (кричит в печень): Щаром! Щаром! Щаром!

Ольга (кричит в легкие): Бираматрия! Бираматрия! Бираматрия!

Астров (кричит в почку): Оролама! Оролама! Оролама!

Ирина (кричит в желчный пузырь): Ухачастк! Ухачастк! Ухачастк!

Фирс (кричит в селезенку): Маирьяше! Маирьяше! Маирьяше!

Дядя Ваня (кричит в почку): Бохва! Бохва! Бохва!

Маша (кричит в сердце): Фаптако! Фаптако! Фаптако!

Дядя Ваня: Пусть уезжают, а я... я не могу. Мне тяжело. Надо поскорей занять себя чем-нибудь... Работать, работать! (Роется в бумагах.)

Нина: Я боялась, что вы меня ненавидите. Мне каждую ночь все снится, что вы смотрите на меня и не узнаете. Если бы вы знали! С самого приезда я все ходила тут... около озера. Около вашего дома была много раз и не решалась войти. Давайте сядем (садится). Сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло, уютно... Слышите — ветер? У Тургенева есть место: «Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под кровом дома, у кого есть теплый угол». Я — чайка. Нет, не то. (Трет себе лоб.) О чем я? Да... Тургенев... «И да поможет Господь всем бесприютным скитальцам». Ничего. (Рыдает.)

Астров: Уезжайте поскорее. Если лошади поданы, то отправляйтесь.

Нина (растерянно): Зачем он так говорит, зачем он так говорит?

Астров: Finita.

Ольга: Будет, будет...

 

Маша сильно рыдает.

 

Ольга: Будет, Маша! Перестань, милая...

Дядя Ваня: Работать, работать...

Астров: Скажи там, Вафля, чтобы заодно кстати подавали и мне лошадей.

Нина: Лошади мои стоят у калитки. Не провожайте, я сама дойду... (Сквозь слезы.) Дайте воды...

Маша (сдерживая рыдания): У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том... златая цепь на дубе том... Я схожу с ума... У лукоморья дуб зеленый...

Ольга: Успокойся, Маша... Успокойся... Дай ей воды.

Маша: Я больше не плачу...

Дядя Ваня (пишет): «Счет... господину...»

Маша: У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том... Кот зеленый... дуб зеленый... Я путаю... (Пьет воду.) Неудачная жизнь... Ничего мне терпеть не нужно... Я сейчас успокоюсь... Все равно... Что значит у лукоморья? Почему это слово у меня в голове? Путаются мысли.

Ирина: Давайте посидим вместе, хоть помолчим. Ведь завтра я уезжаю.

Нина: Зачем вы говорили, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. (Склоняется к столу.) Я так утомилась. Отдохнуть бы, отдохнуть! (Поднимает голову.) Я — чайка... Не то.

Голос: Внимание! Время крика во внутренние органы А. П. Чеховых.

Нина (кричит в легкие): Тоборо! Тоборо! Тоборо!

Ольга (кричит в печень): Стур! Стур! Стур!

Астров (кричит в почку): Зыукае! Зыукае! Зыукае!

Ирина (кричит в селезенку): Митьбю! Митьбю! Митьбю!

Фирс (кричит в желчный пузырь): Фариго! Фариго! Фариго!

Дядя Ваня (кричит в почку): Одотимаке! Одотимаке! Одотимаке!

Маша (кричит в желудок): Хухахехо! Хухахехо! Хухахехо!

Астров: Нет, я и так... Затем, всего хорошего! Не провожай меня, нянька. Не надо.

 

Астров уходит.

 

Дядя Ваня (пишет): «Второго февраля масла постного двадцать фунтов... Шестнадцатого февраля опять масла постного двадцать фунтов... Гречневой крупы...»

Нина (прислушиваясь): Тсс... Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь... (жмет ему руку) уже поздно. Я еле на ногах стою... я истощена...

 

Нина уходит.

 

Маша: О, как играет музыка! Они уходят от нас, один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить... Надо жить...

Ирина (кладет голову на грудь Ольге): Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить, надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать...

Ольга (обнимает обеих сестер): Музыка играет так весело, бодро, и хочется жить! О, Боже мой! Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь. О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем... Если бы знать, если бы знать!

 

Быстро входит Иванов с револьвером в руке.

 

Иванов: Долго катил вниз по наклону, теперь стой! Пора и честь знать! Отойдите! Спасибо, Саша! Оставьте меня! (Стреляется.)

Дядя Ваня: Дитя мое, как мне тяжело! О, если б ты знала, как мне тяжело!

Фирс: Эх ты... недотепа!

 

Слышится отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный, переходящий в мягкое, монотонное гудение. Через 69 секунд гудение обрывается.

КОНЕЦ